Мои встречи с Вл. Шинкаревым

 

Встреча первая

 

Было это хрен знает когда, где-то в начале того известного десятилетия, в котором начальники русские мерли что мухи по осени. Одним лишь фактом ухода из нее они вносили в жизнь страны то необычайное оживление, которого ни один не удосужился добиться менее кардинальными способами. Начальники эти откровенно именовались генеральными секретарями, в чем запечатлелась еще одна окончательная победа русской бюрократии над русским же языком. В той самой упряжке, неподдавшейся на бесчисленые потуги впрячь в нее коня и трепетную лань, генерал с секретарем благополучно соседствовали, и сена, видать, им хватало на обоих.

Было это еще в городе, называемом - по вкусу - Ленинградом, но чаще Питером, то ли в Купчино, то ли на какой еще из просторных его окраин, упомнить которые нет никакой возможности и, главное, нужды. Мы с моей знакомой поэтессой пребывали в известной литературной прострации в единственной комнате ее квартиры, исполнявшей по такому случаю роль гостиной с регулярными переходами в столовую и обратно. Как звали мою поэтессу я, к сожалению, уже не помню, да здесь и неважно. За окном происходило что-то серое и посконно-питерское, не то закат, не то рассвет, в общем кружило возле полуночи.

 По известному совпадению ничего мало-мальски крепкого к этому часу на обширных териториях, тщательно но тщетно охраняемых советскими мухтарами, уже не оставалось, посему и мы с безымяной поэтессой ограничивались испытанной диетой грузинского чая и ленинградского Беломора (место изготовления любимых табачных изделий, если помните, волновало знатоков в неменьшей степени, чем номер фабрики фирмы Мелодия, выпустившей редкий диск, будоражил души и уши меломанов). Жизнь была невнятна, судьба неизвестна, старые стихи прочитаны и прослушаны, новых же еще не написалось, и печально гляделась наша участь в единственной комнате.

Вот в этот-то час откуда-то из заоконной пелены и соткался Володя Шинкарев со здоровенным рулоном под мышкой и ищущим взглядом. Предмет его поисков нам стал известен в весьма непродолжительном времени. Володя принес то ли на хранение, то ли на переночевать ворох полотен с авангардной выставки, которая то ли была прикрыта властями, то ли мирно скончалась своим ходом, но в любом случае оставила после себя груды осиротевшего авангарда. Времена стояли, как говорилось, почти, если даже и не вполне, вегетарианские, но с душком, придававшим всему, вплоть до самого пустого и бессмысленого, некое направление и наполнение тревогой. Тут же были не просто что, а холсты - искусство, несомое Володей под мышкой по ночному городу.  Мы быстро заглотили свой чай и затаили дыхание.

Володя, не раздеваясь (он был в пальто), стоял посредине той самой единственной комнаты, которая на наших глазах превращалась не то в будуар, не то еще в черти что, дореволюционного издания, где какой-нибудь Чаадаев вел непонятные беседы с Пушкиным, и чьи двери выходили прямиком на Сенатскую, а окна - в Сибирь или, на худой конец, на Кавказ.

"Юленька (кажется так все-таки звали мою поэтессу), налей водки," - попросил Шинкарев. "Водки нет. Хочешь чаю?" - огорчилась хозяйка. Шинкарев помедлил, обвел взглядом ту самую комнату, тут же начавшую постыдно линять в современность, как-то брезгливо посмотрел на меня и сказал: "Не... чаю не могу... некогда, меня внизу жена ждет". С этим он сел в лифт и уехал. Это была наша последняя встреча. Еще не были написаны Максимы и Федоры, и Митя Шагин еще не стал российской персонификацией Будды. О встречах с которым я напишу в другой раз.

 

Home Краденое 2 Енота и многое &c. Базар